Все новости

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК. ПОСВЯЩАЕТСЯ ВЕТЕРАНУ ХИМИЧЕСКИХ ВОЙСК НАЧАЛЬНИКУ КАФЕДРЫ ТЕХНИЧЕСКИХ СРЕДСТВ РАЗВЕДКИ И ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ ТЕХНИКИ НАУМУ БОРИСОВИЧУ ВАЙНШТЕЙНУ. Издано редакционно-издательским отделом КВВКУХЗ 07.09.1994г. г.Кострома

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК. ПОСВЯЩАЕТСЯ ВЕТЕРАНУ  ХИМИЧЕСКИХ ВОЙСК НАЧАЛЬНИКУ КАФЕДРЫ ТЕХНИЧЕСКИХ СРЕДСТВ РАЗВЕДКИ И ВЫЧИСЛИТЕЛЬНОЙ ТЕХНИКИ  НАУМУ БОРИСОВИЧУ  ВАЙНШТЕЙНУ.  Издано редакционно-издательским отделом КВВКУХЗ 07.09.1994г.  г.Кострома

Воспоминания лейтенанта 1941-1945гг 

(Издано редакционно-издательским отделом КВВКУХЗ 07.09.1994г.) г.Кострома

От издательства: 

Полковник в отставке Вайнштейн Н. Б. 18 июня 1941 г. по комсомольскому призыву зачислен курсантом училища связи (г. Ленинград). В составе 2-й ударной армии участвовал в боях под Москвой с октября 1941 года. После разгрома фашистов под Москвой воевал на Волховском и Ленинградском фронтах. Первичное звание «младший лейтенант» и должность «командир стрелкового взвода» присвоены в 1942 г. после второго ранения. Участвовал в боях за Ленинград в 1943—44 гг. в должностях командира стрелкового, командира минометного (82-мм) взвода, командира взвода артиллерийской разведки 65-й Краснознаменной стрелковой дивизии.

 

Был ранен 15 марта 1943 г. третий раз. После излечения в cоставе 3-го Прибалтийского фронта с боями дошел до Риги, где и встретил день Победы 9 мая 1945 г.

Через 15 дней после Победы направлен на Дальний Восток, где в составе 10 мехкорпуса 1-го Дальневосточного фронта участвовал в боях с японской Квантунской армией. В составе войск 25-й армии служил в Корее (г. Пхеньян) с 1945 г. по 1948 г., откуда поступил в Ленинградскую Академию связи.

По окончании Академии в 1953 г. прослужил в химических войсках до 1977 г. Уволен в запас с должности начальника кафедры технических средств разведки КВВКУХЗ. В настоящее время преподает на этой же кафедре.

ВВЕДЕНИЕ 

В начале восьмидесятых годов в печати появились сообщения о первых поисковых группах студентов и молодежи в районе боев 2-й ударной армии летом 1942 года. 

Мне, участнику этих боев, хотелось сказать благодарственное слово этим неравнодушным, благородным парням, которые вместо своего отпуска занимаются поиском и захоронением останков десятков тысяч бойцов, погибших в районе Мясного Бора. 

В ответ пришло письмо одного из первых организаторов и участников увековечения памяти солдат — Александра Ивановича Орлова. 

Привожу его полностью. 

Здравствуйте, уважаемый Наум Борисович! 

Спасибо Вам за теплые слова в адрес следопытов. Я вырос в Мясном Бору, и то, что там произошло, видел с детства. Наверное, поэтому не могу быть равнодушным к памяти тех, кому обязан жизнью своей. Это же страшное кощунство, что люди, защитившие Родину, до сих пор не погребены — этого не должно быть! Я и мои товарищи делаем и будем делать все, чтобы солдаты Второй ударной обрели последний покой. К сожалению, в Мясном Бору, в Долине Смерти, их еще лежат многие тысячи. Даже нашей экспедиции, очень солидной по составу, работы хватит на многие годы.

Наум Борисович, у меня будет к Вам просьба. То, что Вы видели и помните, поистине бесценно. Тех, кто пережил ад Мясного Бора, осталось очень мало, и поэтому каждый из вас должен оставить свои воспоминания о том, что видел — такое не должно быть забыто! Если Вы можете, наберитесь терпения, мужества — я понимаю, что очень нелегко это все вспоминать — сядьте, напишите все, что помните. Назовите имена, факты, — все, что видели. Пишите так, как было, а было страшно — это я сам видел за годы походов по Мясному Бору. To, что пришлось пережить Второй ударной, — мало кому пришлось еще. В этом я уверен! Нам надо больше знать о тех, кто воевал, и знать это хотелось бы из первых рук, а не из розово-сиропных препарированных мемуаров. Я верю, что появятся наконец честные и правдивые книги о войне, и составлены они будут из солдатских воспоминаний— настоящих, а не кастрированных. Поэтому я прошу — напишите. Все, что касается Мясного Бора, должно быть собрано и сохранено. Пишите так, как получается. Мне нужна фактура, а не литературная форма. До свидания. С искренним уважением А. Орлов 29.1.89 г.

У каждого поколения есть в жизни что-то главное. Для моего поколения это была война с фашизмом — Великая Отечественная воина 1941—45 гг.

Прошло около 50 лет со дня Победы, многое меняется. Но не меняются те моральные ценности, на которые мы ориентировались и которые старались передать молодым.

Публикуя эти воспоминания, думаю — не всем интересна жизнь чужого человека. Это вполне естественно. Однако то, что пережито в особых, боевых ситуациях, может заинтересовать. Поэтому тезисно, кратко сообщив о том, что предшествовало войне, более подробно изложу по памяти события военных лет, в которых мне пришлось участвовать.

Я не буду давать оценок событиям, исторических подоплек и пояснений — почему так происходило — я излагаю все так, как это воспринимал и чувствовал восемнадцатилетний солдат, а к концу войны — двадцатидвухлетний лейтенант.

Война — это не развлечение и романтика. Это прежде всего долго, трудно и нудно идти, долго не спать, или спать урывками; тяжело нести — спина болит, руки отрываются; недоедать или голодать; зимой — мерзнуть, осенью—сидеть или стоять в промокших сапогах в залитом грязью окопе под дождем; на первых порах — боязнь свиста пуль, разрывов снарядов, потом — привычное безразличие; сначала — ужас от того, что рядом с тобой погиб твой товарищ, потом — привычка к гибели людей и деловитость (надо похоронить!); часто — незаслуженная ругань со стороны старшего начальника, а иногда и горькая обида на несправедливость, на которую и ответить нельзя.

Но, с другой стороны, — трогательная забота твоего товарища о тебе, воинское братство, открытость души, когда новый человек познается без всяких бумажных характеристик в первом же бою: нормальный или трус; ест свой сухарь один или делится с товарищем; старается угодить начальству или имеет свое мнение и не боится высказать его даже в присутствии стукача; бросит раненого или будет тащить на себе с опасностью для своей жизни....

ПЕРЕД НАЧАЛОМ ВОЙНЫ 

Я родился в 1923 г. в городе кораблестроителей Николаеве. В 1940 г. окончил 10-й класс и так как занимался радиолюбительством, решил поступать в институт связи. Таких институтов в то время было три: в Москве, Одессе и Ленинграде. Послал я заявление во все три и загадал: откуда раньше придет ответ — туда и поеду. Первым пришел ответ из самого дальнего — Ленинграда.

Сдав конкурсные экзамены, стал студентом Ленинградского института связи им. Бонч-Бруевича (Мойка, 61).

Это было счастливое время: семнадцатилетний провинциал, я, как губка, впитывал высокий уровень людей Ленинграда: их культуру взаимоотношений, мыслей, разговоров, именно тогда я понял, что не все, что официально пропагандируется, следует принимать за чистую монету. Отношения между людьми на улицах, в транспорте, в магазинах отличались радушием, изысканной интеллигентностью, внимательностью.

К сожалению, в блокаду это поколение частично вымерло, и после войны население Ленинграда было намного разбавлено предприимчивыми людьми, которые занимали квартиры погибших от голода ленинградцев, — послевоенный Ленинград уже был не тот.

27 января 1994 г., в Костроме, как и во всей России, отмечался юбилей — 50-летие освобождения Ленинграда от фашистской блокады.

Предполагалось, что на встречу придут около 200 ветеранов. Пришли более 300.

По их поведению, реакции на краткий доклад о Ленинградской битве, на концерт с баянистом, когда весь зал хором подпевал любимые фронтовые песни, — чувствовалось духовное родство ленинградцев-блокадников и тех, кто воевал за свободу Ленинграда.

НАЧАЛО ВОЙНЫ

Итак, к началу войны я учился в Ленинграде. Мне было 17 лет. Перед самой войной нас, призывников-студентов, вызвали в военкомат и предложили поступить в училище связи.

Так как мы довольно долго раздумывали, нас в мае пригласили в райком комсомола и в порядке комсомольской дисциплины предложили написать заявление в училище. 18 июня 1941 г. я был зачислен в военное училище связи и получил отпуск по 12 июля. Но не уехал, а остался досдавать зачеты за I курс института.

Поэтому, когда в 12 часов дня 22 июня 1941 г. я и мои товарищи по комнате в общежитии института связи прослушали сообщение В. М. Молотова о начале войны, куда идти — было ясно.


Бросив чемодан с конспектами у двоюродного брата—художника, я прибыл в училище.

Началась учеба. Было трудновато вольному студенту привыкать быть солдатом. Не один раз мыл уборную, получил достаточно много нарядов на работу, пока не понял суть воинской дисциплины.

Начались налеты на Ленинград. По 3—5 раз за ночь объявлялась тревога. По тревоге следовало быстро одеться, выхватить из пирамиды свою винтовку, вещмешок, боеприпасы, скатку и бежать в щель, отрытую примерно в 1 км от казармы.

А днем — занятия. Учеба давалась легко, а привыкать к требованиям командиров сразу было трудно. Моим первым командиром отделения был ефрейтор, который научил меня трудиться и показывал пример в работе по отрыву окопа. Первым взводным был лейтенант Химуха. Однажды, уже в Уральске, в воскресенье, в течение 30 минут не могли собрать взвод (некоторые ушли на реку, иные играли в волейбол). Лейтенант приказал построиться в полной боевой и устроил марш-бросок в противогазах с проползанием по колючкам уральской степи. После — трое не выдержали, попали в санчасть. А остальные поняли на всю жизнь, что если куда-либо уходишь — доложи командиру отделения.

Участившиеся бомбежки Ленинграда заставили эвакуировать училище на Восток. Так мы доехали до Уральска — страшно голодные, в рваных сапогах (училищу ничего не давали). К этому времени в Уральске сосредоточили Ленинградское артиллерийское училище, Одесское пехотное училище, вышедшее из окружения под Одессой, и наше — Ленинградское училище связи им. Ленсовета.

Начались курсантские будни, изучение радиостанций 5АК, 6 ПК. Первая — на двуколке с лошадью, вторая — переносная (ее называли «шесть—пешком»). Впервые здесь под большим секретом нам рассказали о чудесах: радиостанциях РБ, 12-РП и совершенно фантастическом «Северке». Занимались по десять часов в день, были вечно голодны. Началась осень, грязь — она набивалась в рваные сапоги или ботинки с обмотками (обмотки все время развязывались). И все же были какие-то проблески: кинотеатр «Кзыл-Тан» и, очень хорошо помню, когда в карауле до отвала наелись вермишели, отваренной без соли.

Однажды ночью в октябре подняли всех старослужащих и отличников учебы и предложили тихо одеваться, сапоги подобрать хорошие у своих же товарищей, которые не подняты. Как нам стало известно через несколько часов, когда мы уже двигались в полном боевом снаряжении к железнодорожной станции, — нас направляли на фронт.

Переезд до станции Новоузенск занял немного времени, сгрузились на окраине, разместились в школе. Спали на соломе, но питание стало лучше. Здесь формировалась 2-я ударная армия. Из нас — курсантов Одесского пехотного, Ленинградских артиллерийского и связи училищ формировали 53-ю отдельную курсантскую бригаду. Начались морозы. Одеты мы были неважно — курсантское обмундирование, шинели, буденновки, подшлемники (шапок-ушанок еще не было). Выдали новое оружие — самозарядные винтовки (СВТ),| порядочное дерьмо. В первые же дни боев пришлось их сменить на старую трехлинейку, некоторые достали артиллерийские карабины.

Я был назначен командиром отделения во взвод управления артиллерийского дивизиона 76-мм пушек (полковых). Бойцы мои — замшелые мужики приволжских деревень, средний возраст 35—40 лет (так как мне было 18 лет, все они казались мне древними стариками). Но подчинялись беспрекословно. Ночью пели протяжные песни («Степь да степь кругом...») да пели так, что мороз по коже... А днем я их учил военным премудростям, хотя сам их изучал один месяц, а многое либо читал в наставлениях, либо слышал от товарищей—старослужащих. Чего у нас было много — так это лошадей. Ранее я с ними не общался. Пришлось учиться запрягать, чистить, кормить и ездить на лошади (без седла).

Из Новоузенска нас перебросили под Москву (г. Зарайск). Это был чистый, аккуратный городок. Помню очень вкусный хлеб — нас, бойцов, в магазинах пропускали без очереди. Стояли мы здесь три—четыре дня, затем — погрузка в эшелон и движение на север.

Команда выгружаться застала нас ночью, ориентироваться не могли, но через некоторое время по расспросам определили, что находимся севернее Москвы в районе недавних боев. Вдоль дорог лежали убитые лошади, горелые машины, трупы немцев (сапоги раструбом, блестят головки гвоздей по всей подметке). Кое-где были вырыты землянки, пока еще неумело, мелкие, в которые к ночи набивалось много бойцов. Естественно, не обходилось без ругани и драк за место.

Первый бой... Нас пустили, насколько теперь ясно, во втором эшелоне для того, чтобы обстрелять. Поле, кусты, снег. Лежим. Перебегаем — «короткими перебежками — вперед». Разрывы мин. Впереди горит деревня. На полпути к ней - конюшня. С тыловой стороны лежат люди—перевязанные, стонущие. Бежим к конюшне. Свистят пули. Кажется, каждая летит в тебя. На тропинке метрах в десяти от конюшни — это я запомнил на всю жизнь — белый снег, а еще белее — лицо человека моего возраста и кровь... Ясно, что убит, поэтому не подбирают. Добегаю до стены конюшни, она кажется домом родным, хотя до горящей деревни и до немцев — рукой подать. Много раненых — стонут, кричат. Какой-то командир — «Курсант — ко мне!». Подбегаю. «Видишь крайний дом? — Показывает через пролом. — Бери двух бойцов — и вперед. Патроны в ящике». Оглядываюсь—кто со мной? Незнакомые бойцы, то ли сбежали назад, то ли затаились здесь. Беру свой карабин, один из бойцов берет вскрытый цинковый ящик с патронами, рассовывает патроны по карманам. Я тоже. Третий медлит, командую им — «Вперед!» Когда они, выглянув из-за угла, бегут к кусту — бегу за ними. Опять снег, кусты, щелканье разрывных и свист обычных пуль. Но минометных разрывов нет. Как добежали до дома— не помню, в тумане. Сердце выскакивает, жарко. В доме никого. Бой переместился вперед. К вечеру к «нашему» дому подходит кухня — и откуда только берется народ, в том числе и наши курсанты. Нас собирают, выстраиваемся и уходим, мимо конюшни, туда, откуда пришли. Из разговоров известно, что наши товарищи Лапшонков и Шайцев убиты. Четверо ранены.

МОСКВА — ВОЛХОВСКИЙ ФРОНТ 

Ночуем в лесу. Строим шалаш из ели, предварительно по окружности нагребаем снег. От ветра такой шалаш защищает, от холода нет. Садишься лицом к костру — лицо жжет, спина мерзнет. Некоторые так и засыпают — голова опускается, и шапка падает в костер. Почти все ходили в обгорелых шапках. Я однажды так заснул, что не заметил, как задымились ватные брюки на колене. Очнулся, но получил ожог, так как не мог погасить горящую вату. На шинелях солдат — дыры, полушубки у командиров в обожженных местах коробятся. К этому времени относятся длительные переходы, в основном по ночам. На привалах далеко отходить от всех нельзя — уснешь и замерзнешь. Некоторые научились спать на ходу. Смотришь, если боец пошел в сторону — значит, — уснул. Я свое отделение держу рядом с собой, идем группой, и, хотя я моложе своих бойцов, стараюсь поддержать в них уверенность, что все знаю. Самое трудное — это подняться после привала и встать на ноги. Ноги в валенках будто покрыты сотней язв—так болят. Первые шаги делаются с трудом, потом привыкаешь. Очень редко встречается несожженный дом в деревне. Если есть такие — в них набивается тьма народу. Лежат вповалку. Дух махорочно-портяночный такой густой, хоть топор вешай.

После нескольких дней и ночей таких переходов подходим к какой-то железнодорожной станции, где уже погружены наши пушки, лошади и имущество (кто, когда грузил — неизвестно, наверное, часть бригады двигалась по железной дороге), и нас распихивают по вагонам. В вагоне — тюки сена, по обе стороны — лошади. Печку топить нельзя, света нет. Откроешь дверь вагона — мороз, холод собачий. Дремлем. Когда сильно холодно и чувствуешь, что морозишь ноги — прыгаем и согреваемся. Так едем двое суток. На третьи разгружаемся на каком-то разъезде и входим в лес. Снег настолько глубокий, что лошади пройти не могут. Нас сбивают в несколько колонн по четыре бойца, велят сцепиться локтями — и бредем по пояс в снегу. За нами — следующая колонна. Пройдя так метров сто, совершенно обессиленные, валимся на обочину — выходит вперед следующая колонна и так далее. Вслед идут кони, тащат пушки, подводы. На привале разводим костер, и вдруг костер проваливается — стоим на болоте.

ЛЮБАНСКАЯ ОПЕРАЦИЯ. ДОЛИНА СМЕРТИ

Начались переходы, и мы через некоторое время оказались где-то в районе Малой Вишеры. Сейчас трудно вспомнить все подробно и последовательно. Были бои за деревни Любцы, Крутики, Финев Луг, Спасская Полисть (эти названия почему-то врезались в память).Не всегда

успешные. Наш артдивизион 76мм пушек (полковых) продвигался вплотную за стрелками. Это называлось *поддержка огнем и колесами*..При достаточном количестве снарядов мы действительно помогали пехоте, при этом нам перепадал минометный обстрел отступающих немцев а также разрывы дальнобойного огня. А вот когда пехота залегала- а вместе с ней и мы - артиллерийская разведка с радиостанцией - нам доставался и пулеметно-автоматный огонь, а иногда и длительный отрыв от *своих* В этих случаях главная забота - сберечь не только себя - но и радиостанцию (РБМ или 12-РП)..


Волховский фронт Мясной Бор 1942 г. февраль.

Захлёбывалось наступление. Образовывалась *ничейная полоса*. И немцы и мы закреплялись, создавался *передний край*, окапывались, со временем (2-3 дня) окопы совершенствовались, при возможности углублялись (болото), они перерастали в подобие землянки. Ротные старшины не оставляли без внимания металлические бочки. снарядные ящики т.д. - в хозвзводе умельцы делали печурки, которые воспеты во фронтовой песне. Сколько жизней спасли эти печурки! А для начальников строились блиндажи с печками, с накатной крышей из толстых брёвен…

Землянки, наблюдательный пункт — окоп на переднем крае, сильный мороз, в окопе вырыта ниша, прикрыт вход досками и в ней печка, но топить до темноты нельзя — немцы заметят и начнут обстрел. Только с темнотой можно затопить и обогреться (в основном горьким дымом, который дает сырая осина, но всё-таки это - жизнь.). А днем — наблюдай в бинокль и сообщай по телефону все, что видишь. Частые обстрелы. Со временем начинаешь понимать, что летит, куда ударит. Появляется даже какое-то безразличие — бог с ним, «была не была», уж если суждено — все равно не вывернешься. Разговоры о мирной жизни, о еде. «Бывалые» рассказывают о женщинах. Самое большое событие — «дымок» - кухня, прибывшая в тылы. Отряжаются за едой за несколько сот метров в лес, куда подходит кухня. Приносят котелки с остывшим супом, водкой, с застывшей кашей. Потом дежурство со стрельбой и сон — кто как может.

 

Позже отрывали землянки поблизости, еще дальше вспоминаются отлично оборудованные землянки, отвоеванные у немцев, обшитые досками, в них — одеяла и барахло, натасканные немцами из деревень. Из этих землянок и набрались вшей. Вши были всюду — в стеганках, ватных брюках. Особенно много в швах курсантских гимнастерок. Если попадалась землянка с печкой из бензиновой бочки, было жарко, можно было снять гимнастерку и бить «фашистов» — вшей. Гимнастерка прикладывалась швом к печке и вши «стреляли». Вывести их было невозможно. К весне (март—апрель) пытались бороться, организовали первый раз за все время боев «баню» — в леcy разожгли костер, грели воду в немецких касках, из них и мылись. В дальнейшем в подразделениях ввели осмотр на «форму 20» — так называли поиски вшей. По команде выворачивались наизнанку гимнастерка и нижняя рубашка, и командир отделения зорко просматривал — нет ли вшей. К весне резко ухудшилось снабжение армии, так как головные части, в том числе 53-я курсантская бригада, оторвались от тылов. К тому же началась распутица. Выдавали в день 2 сухаря, пачку концентрата. Мы все время ходили голодными. В середине мая начали поговаривать об отходе, наступило затишье, а 30 мая внезапно приказано отходить по единственной в болотах Мясного Бора дороге. Но оказалось, что шоссе было блокировано и 2-я ударная армия оказалась в полном окружении. Любанская операция была одной из многих попыток освободить Ленинград от блокады — войска и Волховского фронта, и Ленинградского объединили свои усилия в этом. 2-я ударная армия, сформированная из бойцов — курсантов училищ и средних командиров (впоследствии офицеров), прошедших школу начала войны, побывавших по ранению в госпиталях и вернувшихся в строй, была по своей боевитости выше соседей: соседи топтались на месте, а 2-я ударная вырвалась вперед, оторвалась от тылов, скупо снабжалась боеприпасами, не говоря уже о продовольствии. К этому времени относится и вакханалия с перебросом армии с фронта во фронт (Волховский—Ленинградский).

С первого же дня окружения вся армия была лишена запасов продовольствия, фуража и боеприпасов. Как потом стало известно, наш командующий, предатель и авантюрист Власов, перебежал к немцам. В первый же день окружения 30 мая я был ранен в ногу и попал в полевой медсанбат, который располагался здесь же в лесу. Рассчитан он был на 200—300 раненых, а на третий день 2—3 июня там было их несколько тысяч. Медперсонал — несколько сестер и врач, бинтов нет. Со мной рядом на нарах лежали раненые с гниющими ранами: в них заводились белые черви. Некоторые из-за ранения позвоночника не могли двигаться: делали под себя. Стоны, вонь. Пришлось выбираться наружу, хоть и холодно, но чисто. Мы подружились с лейтенантом — у него были ранения лица и рук — я все делал руками, а он ходил, искал заячий щавель, крапиву и дохлых коней. Это были кони, павшие зимой, вмерзшие в землю и оттаявшие сейчас в болотах. Конечно, они тоже порядочно воняли, но голод пересиливал отвращение. Ели и мышей-землероек. Сохранившиеся куски гнилого мяса заталкивались в гофрированную коробку из-под немецкого противогаза (из металла) и она бросалась в костер. Через 2—3 часа, зажав нос, мы ели похлебку и жевали то, что получилось. Как звали лейтенанта, я не помню, хотя мы много говорили, рассказывали друг другу о себе. Так прошло несколько дней. Спали на земле, прижавшись друг к другу. Немцы непрерывно обстреливали лес - мины, снаряды - ночью через определенные промежутки, а днем — пулеметным огнем, разрывными пулями. Здорово ослабели, те, кто увлекались похлебками, начали распухать. Очень много таких умерших появилось на 10—12 день окружения, лежит человек распухший, огромный, голова, как шар, глаз не видно — они открыты, дышит, но уже ничего не чувствует. На узкоколейке кто-то обнаружил вагон с необработанными кожами, их резали на куски и жевали. У меня долго оставался кусочек кожи, который я жевал. Конечно, нас можно было брать почти без сопротивления, но добраться до нас было невозможно — от разрывов лес и болото были перемешаны, чуть шагнешь в сторону и проваливаешься по грудь, а это смерть, потому что выбраться не было сил. Видно, немцы знали наше состояние, они бросали с самолетов листовки, забрасывали лес агитснарядами и призывали сдаваться. Была организована круговая оборона из раненых. Так как у меня было три треугольника в петлице (старший сержант), мне дали взвод — 12 бойцов, которые были в таком же состоянии. В это время в районе Финева Луга наши У-2 начали сбрасывать нам продовольствие. Эта поляна была окружена заградотрядом (так рассказывали), и стреляли в каждого, кто к ней приближался, т. к. было много мародеров-спекулянтов. Нам стали выдавать по сухарю в день, мы его высасывали, так дольше он держался. На разрывы мы не реагировали. Все становилось безразличным, часто впадали в полудрему — забытье. Поэтому совершенно неясно, откуда взялись силы, когда 22 июня 1942 года, как раз в годовщину начала войны, наши прорвали кольцо с востока и получился коридор шириной примерно четыреста метров, и мы начали выходить. Выходить—не то слово. Ползли, проваливались в болото, вылезли на сухую поляну, увидели своих танкистов — наши танки, развернув башни, били по фашистам. Но немцы простреливали эту поляну, на ней живого места не было. Одно место я даже перебежал. Потом несколько минут лежал еле жив. Что руководило направлением, куда бежать — тоже неясно, инстинкт какой-то. Даже осколочное ранение в плечо показалось пустяком в этом Содоме.

А произошло это так: бегу, слева от меня разрыв, меня приподняло взрывной волной, и я упал на правый бок. Почувствовал сильную боль в области правого бедра. И только когда дошел до своих, в спокойной обстановке обнаружил что, распространяется боль в левой руке — в плече осколок. Трогать его не стали, он зарос в руке, и только в 1950 году в Ленинградском госпитале вырезали этот осколок—шрам остался длиной порядка 9 см.

Так добрались до опушки леса, а там уже свои — здоровые, полные, мордастые, а мы бледные, худющие, грязные; дают нам закурить, ведут к продпункту. Не было никаких врачей. Никто не предупреждал, что есть нельзя. И все начали есть — на группу 5 человек выдавали кучу продуктов. Раненые забыли про боль — выпили, поели — сыты, через 10 минут опять голодные. Так мы набросились на еду, что уже через 1,5—2 часа многих начало выворачивать наизнанку. А живых побросали в грузовые машины и повезли по бревенчатой поперечной дороге (продольные стали строить позже — в 43 году). В дороге — крики, ругань. Когда доехали, сняли несколько трупов. Привезли нас в Оксочи — бывший дом отдыха, а теперь госпиталь. Рвота, кровавый понос — было совсем плохо. Лечили голодной диетой: чай, сахар и больше ничего есть не давали. Сначала была тупая боль в желудке, потом прошла. А через три дня нас начали кормить, еще через неделю мы ели все. Разговоры о еде, о предвкушении еды, о том, что съел бы. Под матрац прятали сухари и ночью, просыпаясь, грызли их.

Синявино 

Через 15 дней я сбежал из госпиталя. От товарищей узнал, что километрах в 40 от Оксочи в лесу разместились остатки моей 53-й курсантской бригады. Сбежал, имея при себе только красноармейскую книжку, без справки из госпиталя. Иначе не попал бы к своим — в свою часть отправляли только средних командиров. В бригаде встретили как нельзя лучше. Сам начальник штаба бригады (его должность занимал какой-то лейтенант) послал в госпиталь бумагу, чтобы меня не считали дезертиром. Из 370 человек артдивизиона нас собралось шесть. Старшина получал продовольствие по строевой записке, которую выдумывали; когда я пришел (один), в строевой записке прибавилось десять фамилий.

Совесть нас не мучила — мы достаточно наголодались, а в Вишере склады продовольствия ломились от перегруза. Палатка, где мы жили вшестером, была набита консервами, сахаром, печеньем. Водку, естественно, тоже получали без ограничения. Так пировали и поминали товарищей дня три-четыре. Прибыл вновь назначенный командир дивизиона, началось формирование — прибыли бойцы, в основном узбеки, по-русски не говорят, многие симулируют болезни, с ними было довольно трудно. Но учили огневиков, повозочных, радистов, связистов. Через полмесяца формировки нас бросили на север на Синявинский прорыв блокады Ленинграда (конец 1942 г.). Эта операция закончилась неудачей, армия опять попала, если не в полное, то в полуокружение. В октябре во время боев нас, трех сержантов, вызвали в штаб бригады, вручили направление на курсы младших лейтенантов при штабе 52-й армии. И вот я, уже вторично, курсант. 

КУРСЫ МЛАДШИХ ЛЕЙТЕНАНТОВ

Курсы размещались в лесу. Здесь стояла какая-то часть, после ее ухода остались землянки. Занимались по 10 часов в день. Занятия — топография, огневая, тактика. Спали по-фронтовому — на нарах, приткнувшись друг к другу. Главные разговоры — пища и бабы. Первое, потому что жили впроголодь, а второе — все мы молодые, а этого еще не пробовали и слушали рассказы «опытных».

В общем-то курсы особенных воспоминаний не оставили. Научился там охотничьему приему приготовления птицы: сбивали любую птицу и зарывали в землю, обернув в листья. На этом месте разводили костер. Через час извлекали то, что получилось. Тогда это казалось вершиной вкусноты. Промелькнули 2 месяца. В ноябре 1942 г. — выпуск, он запомнился только тем, что приготовили сносный обед (с компотом) и дали по стакану водки. А на следующий день выдали документы — справку об окончании курсов и по кубарю в петлицу. Кубари прицепили на красноармейские гимнастерки, взяли свои вещмешки, и я отправился по назначению командиром стрелкового взвода 65-й Краснознаменной стрелковой дивизии — опять в район Мясного Бора (60-й полк, 2-й стрелковый батальон). (В настоящее время полное наименование дивизии - 102 Гвардейская Краснознаменная орденов Суворова и Красной Звезды стрелковая дивизии — г. Чита). Оттуда мне присылают поздравления 9 мая.

65 КСД. ФОРСИРОВАНИЕ р. ВОЛХОВ

На этот раз позиция батальона, куда я попал, была на открытом месте — метров 200 от опушки леса. Из батальона с провожатым — прямо в ДЗОТ (дерево—земляная огневая точка). Это часть траншеи, углубленная в сторону фронта; в образовавшейся яме в центре стол, на котором размещается пулемет Дегтярева. Ствол его торчит в амбразуру. Справа и слева от ствола с пулеметом — лежаки, настеленные на землю стволы молодых берез. На них можно спать, завернувшись в шинель. Зимой на полу — ветки хвои. Весной — вода. Соседний ДЗОТ на расстоянии 150—200 метров. Нас в ДЗОТе четверо: я — младший лейтенант, сержант и два бойца—узбека. Стоим на посту (парный пост) по двое с двух сторон ДЗОТа. Темно, холодно. Периодически у немцев взлетают осветительные ракеты. У нас нет. Вслушиваемся. Разговаривать нельзя. То с одной, то с другой стороны начинается перестрелка — это могут быть разведгруппы. Напрягаешься, до боли в глазах всматриваешься, с любой стороны ждешь, что могут подползти и схватить. Простояв так 2 часа, идешь будить смену, заползаешь на нары и дремлешь, хотя здесь никак не теплее. Через некоторое время научились утепляться — амбразуру на ночь закрывали, а вход завешивали палаткой. Но получили приказание — ночью стрелять в cторону противника, расстреливать за ночь цинковую коробку патронов. Так отдыхающая смена и «спала» под стрельбу справa и слева. Спали днем, выставляя одного человека на сторожевом посту. Приходилось ходить мне и в боевое охранение от батальона. Напяливали маскхалаты (двое) и, перевалив через бруствер, ползли на «ничейную» землю — между своей и немецкой траншеей — и там лежали всю ночь. Уползать разрешалось за час до рассвета. Там уж не задремлешь - все ждешь немецкую разведку... Утром приползешь, выпьешь свои сто грамм и спать в ротную землянку — это роскошь - здесь топилась печь, т. к. она была выкопана в лесу и днем ее топили сухостоем (чтобы не было дыма).

В декабре 1942 года у меня было во взводе происшествие: боец Уразмурадов прострелил себе руку. Тягали и меня в особый отдел, а его забрали и через три дня расстреляли перед свободными от дежурства в роте. Больше самострелов у нас не было. 

Новый 1943 год встретил так: был в боевом охранении, утром выполз, ребята оставили полчекушки — раскрутил, выпил и завалился спать.

В январе меня вызвали к начштаба батальона и предложили перейти на огневой взвод в батарею 82-мм минометов. Прибыл на батарею. Там дежурство в артиллерийской разведке на НП (только днем), ночью затапливали печку. Разобрался в минометах, минах, зарядах, построении «веера артиллерийского», расчетах и прочих премудростях богов войны.

Однажды на батарее во время стрельбы мина разорвалась (своя) над самой головой, зацепилась при большом угле возвышения трубы миномета за ветку дерева, но никто не пострадал.

Был случай, когда я здорово испугался. Приказано было днем выставлять на переднем крае пулеметы Дегтярева для стрельбы по самолетам. Я нашел колесо от телеги, приспособил сошки на колесо, получился станок на 360 градусов. В присутствии нескольких бойцов решил опробовать, и вдруг на третьей очереди очередной патрон не досылается, а следующий острием пули бьет по капсюлю открытого патрона — он взрывается, и весь пороховой заряд летит назад мне в правую руку — сотни порошинок, не успевших воспламениться, впиваются в кожу. Рука окровавлена — типичный самострел. Прошу всех молчать. Не знаю, что было бы, если бы узнали, могли бы обвинить. Через неделю рука зажила.

В этой обороне мы не раз подвергались сильнейшим артиллерийским и минометным обстрелам. Только благодаря хорошим траншеям потери были незначительны.

В еврале мы узнали, что нас будут сменять — значит, переформирование и подготовка к наступлению. И действительно, как-то ночью нас поднимают, вместо нас заселяется другая часть, а мы выходим маршем куда-то в тыл. Готовятся боевые расчеты, меня назначают командиром взвода 50-мм минометов в ту роту, откуда я прибыл к минометчикам. Все дни проходят в учебе, тренируемся в наступлении с форсированием реки. Отрабатываем замену номеров расчетов. Этот день наступает 15 марта 1943 г. Ночью выдвигаемся из какой-то лощины в район наступления, только утром при первых лучах солнца нам открывается река Волхов. Сквозь редкий кустарник — перебежали к берегу. Наш берег низкий, пологий. Немецкий - высокий. Мы перед немцами как на ладони. Кустарник насквозь простреливается пулеметным огнем. Рядом падают товарищи. Мои расчеты пока целы. Сбегаем вниз, стрелки несут переправочные средства — лодки, понтоны. У берега лед метров 15—20, а за ним — вода, течение быстрое. Когда добегаем (минометчики располагаются за цепью стрелков в 100—150 м), лодок нет: часть разбиты минными разрывами, понтоны пробиты. Залегаем на берегу. Никакой команды к отходу, лежим на белом снегу черными пятнами — отличная мишень. Начинаем окапываться снегом. Делаем побольше бруствер, но разве это защита? Часть лодок успевает пройти зону обстрела, на противоположном берегу слышится жидкое «ура». Нас начинают выбивать минометным обстрелом. Откуда-то ползет белое облако дымовой завесы, оно слабое и небольшое, толку от него мало. Впереди меня вдруг встает мой командир отделения сержант Белоусов: «Лейтенант, я ранен, пошел в тыл». У него оторвана рука, по телогрейке течет кровь, он будто не замечает. Я кричу: «Стой, перевяжу!» Он: «Не надо» — через несколько шагов падает. Ползу к нему, он уже холодный. Тормошу, ко мне подползает санитар, открывает ему грудь, слушает — «Все, кончился». Видимо, осколки попали не только в руку. Продолжается обстрел. Лежим. Так проходит часа полтора—два. Рядом со мной боец шевелится, оказывается — ест. Замечаю, что кто живой — движется, или лопатой работает, или переползает — за трупы прячется. А кто не шевелится — значит, уже мертвый. Раненые стонут, ползут назад, от берега. Никаких команд. (Потом в медпункте видел командира роты, старшего лейтенанта, который доказывал, что он ранен в палец).

Опять начинается стрельба, оказывается, подвезли переправочные средства, откуда-то взялся комбат, кричит: «По лодкам, переправляться!» Лодки несут бойцы другого батальона, какие-то эти лодки неустойчивые. Командую своим, бежим, пригнувшись, несем лодку...

Полностью документ на сайте http://neosee.ru/39442